Зов родной земли. Она ждет каждого, кто ошибся дорогой

Так бывает, что люди уезжают. Кто-то – стремительно, срываясь с места, кто-то – медленно и тягостно. Иные – спасаясь от теней, которые почудились. Некоторые рассчитали ход, как в шахматах (таких меньшинство). Кто-то теперь вкалывает на чужбине в оцепенении, без Родины и флага. Кто-то присягнул на верность новым господам, говорит с чужими камерами за звонкую монету, вещая «правду», полностью замешанную на вымысле.

Одни ушли навеки, наделав море глупых, непростительных ошибок, другие – «на время». Здесь главное, о чем забывают практически все, – не хлопать громко родными дверями. Некоторые недальновидные оставили за собой не просто стены – они оставили целые миры, выстроенные, пригодные к жизни, привычные и удобные. Оставили квартиры, где пахло детством. Старе­ющих родителей. Питомцев, по-­прежнему глядящих в закрытую дверь преданными глазами. Дела, которым служили годы. Близких, с кем делили хлеб и радость. Даже комнатные цветы на подоконниках, обреченные засохнуть без полива, и любимые книги на полках, медленно укрывающиеся пылью забвения. Все.

Болезнь, которая разъедает сознание, калечит душу и даже меняет плоть. Как ее назвать? Нет ей названия, увы. Со стороны она напоминает внезапную моральную дряхлость, и с первого взгляда даже не поймешь, что стряслось с человеком. Будто черты его тут же исказила невидимая рука, стоило лишь перешагнуть родную границу и вдохнуть отравленный «демократический» воздух.

Покажешь такого специалисту – диагностирует: кризис среднего возраста. Семья достала, карьера не сложилась, смыслы потеряны. Пьет больше обычного, ноет без умолку. Раздражается по пустякам, всех по­учает, хорошего вокруг в упор не замечает. Разучился смеяться над собой, что часто случается после сердечного приступа. Но приступа-­то не было… Если только не считать таковым сам этот «исход». А может, и стоит считать?

Эти самые релоканты, ­уткнувшись в экраны смартфонов и ноутбуков, провожают окаменелым взглядом идущих на работу жителей Бобруйска, Минска, Витебска, Полоцка… «Идет, подлец! Словно ничего и не случилось!»

Так ведь и вправду ничего не случилось. И хвала небесам!

Пугают еще и нездоровый румянец, острый, лихорадочный блеск в глазах, что вспыхивает у иных эмигрантских «трибунов» при вестях о редких тревогах в нашей стране. Они ведь неискренни в большинстве своем: просто старательно вживаются в роль, доказывая лояльность новому окружению, новым хозяевам, ведь в противном случае погонят назад грязными тряпками как людей второго ­сорта. Родина, конечно, примет, но осадочек останется, зазвенит в ушах звуком когда-то громко хлопнувшей двери.

Где корни этой подлости? Словно брошенные любовники, релоканты жадно выискивают в жизни оставленной ими родной страны свидетельства ее неудач и провалов, испытывая при этом какое-то мстительное удовлетворение.

Прежний эмигрант, эмигрант «здоровый», томился ностальгией. Нынешний – питается горем соотечественников, если таковое вдруг случается.

Я сейчас не об идеологических раскладах. Я о простом: это ведь твоя Земля. Сколько бы ты ни пытался отмыться от своей «белорусости» в угоду западным кормильцам, ты – часть этого народа и всегда ею останешься. Ты не можешь, не имеешь права желать родной земле боли. Кто бы ты ни был – если в тебе есть искра человечности, ты никогда не скажешь о своей Родине дурного слова… Но вот эти «человеки»… Что с ними случилось?

Что чувствует всякий, кто осознает близость своего конца? Боль? Порой. Страх? Возможно.

Блаженство? Наверное, и такое бывает. Но самое невыносимое – это мысль: «Неужели я умру, а все остальные останутся?!» Неужели жизнь продолжится?!

Эмиграция – та же смерть. Переход в иную реальность, тотальное прощание с прошлым. Но это смерть при сохранении памяти, зрения, слуха и способности чувствовать. Это уход с родной земли, но сохранение возможности видеть, что творится в твоем доме, в твоем мире без тебя. Проклятие, наказание, испытание. Уйти, но не уйти – словно стать призраком, невидимым и неслышимым, но обреченным вечно бродить среди чужих живых. Застыть между небом и землей, между бытием и небытием. Умереть, но при этом видеть, как где-то там продолжается жизнь.

Эмиграция – это смерть. Самая мучительная из всех возможных. Это смерть при жизни.

– Ты из Беларуси не собираешься уезжать?

– Нет, конечно. Зачем?

– И тебе нормально?

– Очень хорошо тут, а что?

– Да просто… Сидишь тут «под колпаком»!

И этот взгляд: недоверие, сомнение, жалость, мол, я же вынужден лгать. Мне не может быть хорошо. Мне не может быть хорошо! Просто НЕ МОЖЕТ! Отсюда эта детская, нелепая и уродливая радость, которую не может скрыть релокант при вестях о любых тревогах на территории его бывшей страны: мир, который он покинул, не должен существовать. Не должен радоваться, не имеет права быть безопасным, развивающимся, шагающим вперед, светлым, чистым от грязи и пороков.

Эмиграция из страны – это не просто смена географических координат. Это бегство из настоящего, из реальности. Ведь подлинность бытия, насто­ящая жизнь ощущаются лишь на своей земле, в лоне родного пространства. С этим трудно поспорить на душевном, на моральном уровне, на уровне той тонкой материи, что называется настоящей любовью к месту, где нежные материнские руки поднимали тебя ввысь, навстречу взрослой жизни.

Именно поэтому насто­ящий белорус, патриот, сын Синеокой-­красавицы, не приемлет добровольного исхода из Дома. Он мыслит Родину не как социальный контракт или начальника, который должен ему, а как родную мать и не может бросить Родину, как не бросит родных. Как не бросит любимых животных, дела, в которые вложил душу, друзей, с которыми был десятилетия. Как не даст засохнуть растениям на своем окне. Как не даст пылиться ­книгам…

Как не может – ни при каких обстоятельствах – со­участвовать уничтожению своей ­страны.

Разумеется, если он – действительно белорус.
Точнее, если он – человек. Ведь чувство Родины – вне национальности. Оно общечеловеческое. И как человеку не дано двух жизней, так не будет у него и двух Родин. Никогда.

Павел ВЕРНЫЙ