Бобруйск: боль и любовь (Часть 2)

В 1980-е гг. А. Рабкин реализовал еще одну знаковую для своего творчества идею – создал галерею портретов ветеранов войны и участников партизанского движения. Их около двадцати, двенадцать из них были подарены автором Бобруйскому краеведческому музею.

Несколько портретов ветеранов оставались у А. Рабкина и в 2016 г. были переданы его дочерью в дар Бобруйскому художественному музею вместе с творческим наследием. На их примере очевиден подход художника к подобной работе. Портретисты часто ищут в своих героях свое понимание бытия, что закономерно. Во время долгих сеансов А. Рабкин стремился наладить контакт с каждым из них, через воспоминания искал нечто созвучное собственному восприятию войны. Если удавалось, рождались выдающиеся произведения.В их числе портрет Владимира Пукало (Сорока) – командира партизанской диверсионной группы, задумавшегося и неотрывно, словно в прошлое, смотрящего в одну точку. Строгий и сосредоточенный, с плотно сжатыми губами и едва заметным прищуром глаз изображен Николай Книга, комиссар Кличевской партизанской бригады, который нарушил приказ и принял в отряд большую группу еврейских беженцев, спасавшихся от смерти в гетто, едва живых от голода и холода. Задумался немногословный солдат той войны Аркадий Семенович Мацкевич.

Выдающейся работой стал портрет «Мария Яковлевна Минц – боец-подрывник». А. Рабкиным был записан трагический рассказ героини о том, как она вырвалась из гетто и долго искала партизан с одним желанием мстить за своих убитых родных, добилась включения в группу подрывников и не жалея себя выполняла задания. В образном решении портрета запечатлено, как в глазах немолодой героини одновременно пробудились непреходящая боль и искорки той дерзкой девчонки, бесстрашно боровшейся с оккупантами. Притягательной силой обладает «Портрет поэта-фронтовика Наума Кислика», которого художник близко знал, ценил его творчество и оставил теплые трогательные воспоминания. С Н. Кисликом их познакомил общий друг, тоже поэт, К. Ваншенкин. Их многое объединяло. Все трое – еврейские юноши, сверстники, в семнадцать лет оказались на войне и сумели выжить в ее огне.Последней картиной А. Рабкина, связанной с его военной памятью, стала «Река» с посвящением К. Ваншенкину. Картину нельзя назвать созерцательной, выразительницей прекрасного, хотя пейзаж, казалось бы, в ней доминирует. Первичным все же остаются авторские размышление, заслоняющее собой красоты открытых глазу просторов, и переживание, отражающее нечто общее для целого поколения сверстников художника. Река на одно­именной картине воспринимается не только как красивый природный объект, но более как аллегория времени, не замирающего ни на мгновение, неумолимого и невозвратного. Река – свидетель истории. И что бы ни случилось, плавно, где-то даже философски мудро и неспешно несет свои воды и неслучайно со всеми красотами и просторами становится фоном, вторым планом композиции. Уже давно нет следов прошедшей войны на ее берегах. Видимо, память – свойство только человеческой природы. В композиции угадывается смысловое противопоставление, основанное на вечности реки и временности всего человеческого. Герои полотна – сверстники автора, мальчишками прошедшие через огонь войны и на всю жизнь сохранившие память о ней. Пока они живы – жива память. Уйдут они, герои картины, и вместе с ними канет в Лету все то, что не позволяет им забыть пережитое. Уйдут они, но останется река, которая будет, как и прежде, неспешно нести свои воды к далекому морю.

Образы города детства стали для А. Рабкина второй большой темой, драматической и идущей от боли, остававшейся с ним всю жизнь. Возможно, эта тема не появилась в его творчестве, если бы не возвращение к истории гибели отца. Он знал ее так, как ему довели в подростковом возрасте. Но в 1960-е гг. вторично овдовела мать, художник стал приезжать на родину один, жил в материнском доме. От матери он узнал ранее ему неизвестные подробности о смерти отца, что стало для него потрясением.Вернувшаяся история заполнила сознание художника воображаемым диалогом с отцом на ближайшие два­дцать пять лет. Во власти памяти он шел в места, с ним связанные, где лучше было думать об отце, с ним разговаривать, и точнее, чем сам художник, об этом не скажешь: «Тебе предстоит долгая нелегкая жизнь, но, дожив до старости, ты все равно будешь бродить у закрытых ставней твоего детства и испытывать муку разлада». Этим объясняется привязанность А. Рабкина к городу детства, в памяти художника связанному с образом отца. В пейзажах старого Бобруйска в манере художника появилась экспрессия – показатель того, что творчество исходит от переполнявших художника чувств.

Отсюда цельность серии из сотен картин под устоявшимся названием «Город моего детства». Это был его город, но не весь Бобруйск, а маленький мир улицы Шоссейной, где прошли детские годы. Мир, заполненный «живыми» домами, старыми липами и акациями, кустами сирени, с живущими в нем людьми, соседями и родичами, погруженными в свою жизнь, занимающими свое крохотное пространство в маленьком сообществе улицы Шоссейной, «…где жизнь соседа была частью твоей жизни». А еще это был город, в котором жил его отец и в котором каждый уголок был с ним связан не только печальными, но и светлыми воспоминаниями. Художник не один раз запечатлевает Пожарный переулок со зданием пожарного депо, место работы отца, расположенный рядом рынок и кинотеатр «Пролетарий». С каждым из уголков старого города что-то связано, и, возможно, потому в экспрессии, в пастозности красок многих городских пейзажей присутствует ощутимая ностальгия по прошлому, чем только и возможно объяснить чувственную насыщенность этих произведений. А. Рабкин с помощью состояния природы усиливает эмоциональную составляющую своих картин, ведь за многими изображениями стоят печальные истории.

Одним из примеров является наполненное неподдельной печалью полотно «Аптека Розовского. Дождь» с изображением старой аптеки на улице Бахарова. Работа наполнена нескрываемым драматизмом. В ней словно сама природа скорбит о трагическом конце семьи провизора, напоившего своих близких специальным «чаем», после того как поступила команда переселяться в гетто. Темное, полное свинца небо нависает над одиноким домом, а струи дождя подобно слезам оплакивают трагедию евреев Бобруйска.

Пейзажи старого города вполне накладываются на истории из повести и неслучайно используются в издании как иллюстрации. И картины начинают наполняться особым смыслом, когда отраженные места удается соединить с описанными событиями. Примером является знаменитое «Трюмо» из дома портнихи Краверской. В его зеркале когда-то в новом платье отражалась мать. Посещение портнихи было делом важным, семейным и потому запоминающимся. Отец еще тогда сказал портнихе: «Сколько женщин… шили у Вас и отразились в этом зеркале?.. И ушли счастливыми». Художник много раз приходит к дому Краверской, пишет его после налетевшей грозы, омытым, сияющим под солнечными лучами, снова и снова проживая счастливый момент своего детства.

Таких работ много. А со временем цикл расширили порт­реты бобруйчан, персонажей его прозы, обычно немолодых, в чьих образах художник стремился передать сам дух «его» улицы Шоссейной. Это перевозчик «Балагула» и «Сапожник старого Бобруйска», художник «Рондель» и администратор бобруйского рынка «Мнуха», «Меер Зелигер», занимавшийся перезахоронением останков убитых евреев, и «Портниха Краверская», пережившая войну в оккупации.

Жизнь А. Рабкина является примером того, как обстоятельства на грани жизни и смерти участвовали в формировании нетривиального эстетического опыта, особого отношения к жизни и искусству, что придало значительной части его творчества характер откровения, стало исповедью о самом болящем. Внутренняя боль на десятилетия сделал его творчество идущим от переживаний, искренним и глубоким, что дает основание считать А. Рабкина большим художником. Его феномен в эстетической цельности творчества, придавшей единство основным циклам произведений.

Создав живописную летопись нашего города, Абрам Исаакович Рабкин остался с нами своим творчеством, своими воспоминаниями, всей жизнью подтвердив неразрывность его судьбы с судьбой Бобруйска. На выставке «Город, в котором я остался» каждое полотно, каждый образ, каждый рисунок сохранили бесценные мгновения жизни художника для нас, живущих сегодня.

Геннадий Благутин, старшийнаучныйсотрудник Бобруйского художественного музея.