Антигерои времен оккупации. Такими они предстали в зале трибунала

Наиболее упрямая вещь – факты, подтвержденные документами. В Год исторической памяти появилась возможность обнародовать архивные свидетельства, которым раньше не уделялось должное внимание по недостаточно понятой значимости их или по неким этическим либо другим соображениям. Итак, сегодня мы начинаем цикл публикаций об оккупации Бобруйска немецко-фашистскими захватчиками в 1941-1944 годах. Пойдем в нем дедуктивным путем – от общего к частному.
Гетце Бруно
22 февраля 1942 года приказом генерала фон Шенкендорфа он был назначен на должность офицера особых поручений Бобруйской комендатуры. Его главные функции сводились к расквартированию немецких частей в городе, а также к наблюдению за культурными учреждениями – кино, театром, домом отдыха для солдат. Это он, распределяя жилье для гитлеровцев, выселил из своих домов и квартир 12 тысяч бобруйчан, в том числе и на улице Минской. Более 2 тысяч их лишились жилья до сентября 1943 года. Остальное выселение гражданского населения из своих квартир производил Гаман, который прибыл в Бобруйск осенью 1943-го и принял на себя эту работу.
Причастен был Гетце и к выселению крестьян из 1З пригородных деревень в связи с созданием 5-километровой зоны обороны вокруг Бобруйска, на что он получил приказ от генерала Гамана. Площадь, которая была освобождена от местного населения, составила 1б квадратных километров.
Лично «квартирмейстер» Гетце выгонял сельчан из двух деревень: в одной было 60-80 человек, в другой – деревне Хорошее – около 40 жителей. По его приказам очищали Богушовку и Заглубокое, Баневку и Спорное. Куда же отправлялись ставшие бездомными люди?
Из показаний Гетце на суде: «В двух населенных пунктах, в которых я производил выселение, мною было собрано около 160 человек трудоспособных, которые были переданы на биржу труда, а куда они были направлены биржей труда, мне неизвестно».
Между тем герр официр не мог не знать, что обездоленные женского пола в возрасте от 16 до 45 лет и мужского – от 16 до 55 лет отбирались и помещались в лагеря, в том числе и в бобруйский №131, откуда угонялись в Германию.
Бурхард Рольф Оскар
Менее изворотливым, как может показаться, был на суде подельник предыдущего Бурхард, сказавший: «Я не хочу и не могу стать на ту точку зрения, которую один за другим занимали подсудимые: «Я действовал только по приказу» или же «Я не знал об этой ужасной системе», ибо это неправда и смешно. Во-первых, отчасти я действовал по своей собственной инициативе и не могу ссылаться на какие-либо приказы, во-вторых, я хорошо знаю, что явно преступные приказы подчиненный не смеет выполнять, а в случае выполнения он отвечает наравне с теми, кто издал этот приказ». Ах, как смело и честно!
Но это была просто тактика, избранная преступником, родившимся в Российской империи и знавшим психологию советских людей. Безусловно, еще до прибытия на Восточный фронт он уверовал в нацизм, «теорию жизненного пространства», по которому немцы должны были превратить крупную часть Советского Союза в колонию Германии и поработить русское население. Знал он и о расовой теории, и о теории уничтожения евреев – уже на территории Польши зондерфюрер успел на практике познакомиться с ними.
Однако следуя избранной тактике, знаток русского языка, юрист и обыкновенный фашист продолжал старательно играть на публику: «К концу своего пребывания в Белоруссии я старался противодействовать. Так, например, я предложил коменданту освободить из трудового лагеря захваченных при облаве в деревне Лучице мирных жителей, что и было сделано… Но почему я все-­таки продолжал действовать по-­старому? Это объясняется страхом за последствия неисполнения приказов, хотя и преступных, и известной тупостью, сложившейся в военных условиях.
Ко всему этому прибавились нацистская пропаганда и укоренившаяся во мне фашистская идеология. В особенности совершенно неправильную картину о Советском Союзе и о большевизме рисовала геббельсовская пропаганда. В лживости этой нелепой пропаганды я только теперь, в плену, мог убедиться. И особенно в период пребывания в тюрьме по ходу следствия, в беседах со своим следователем...»

Лангут Карл
Под стать выше упомянутому был и следующий на скамье подсудимых – Карл Лангут, член нацистской партии с 1939 года, старый служака немецкой полиции и гестапо. В августе 1941 года он в составе аппарата лагеря №131 переводится из Слонима в Бобруйск, где имеет скромный чин капитана и занимает должность заместителя начальника лагеря, в котором к ноябрю содержались до 60 тысяч военнопленных. Положение узников было ужасающее, ни о каких международных конвенциях по содержанию военнопленных здесь не было и помину.
Первый офицер лагеря возле станции Березина чувствовал себя начальником большого хозяйства. Нормально этот лагерь мог принять в помещения только З тысячи, но уже вмещал 17 тысяч, а впоследствии и 30 тысяч человек. В лагере не было воды, уборных, до 20 тысяч военнопленных находились под открытым небом. Впоследствии комендатура выделила 18 бараков и был создан второй лагерь, в который перевели 20 тысяч человек. Но и там не было воды, ее доставляли с аэродрома. Военнопленные получали 100 граммов хлеба и пол-литра супа. В октябре и ноябре 1941 года умирали ежедневно от 600 да 800 узников, а позже гибли и по 1000 человек в день. Наступившей зимой в лагере умерли от дистрофии и сыпного тифа 28-30 тысяч военнопленных.
В крайне тяжелой обстановке голода начались проявления трупоедства, за что «цивилизованные» немцы расстреляли 28 пленных. Лично господин Лангут лишил жизни 4 человек. И это вместо того, чтобы дать людям хлеба.
«Первый офицер» лишь сетовал, что штат в 80 человек не мог обслужить 60 тысяч военнопленных.
Поэтому, наверно, как мог, помогал сам Лангут, отправляя тысячи военнопленных зимой на открытых железнодорожных платформах, пешком в Слуцк, а также участвуя в поджоге казармы с узниками лагеря №131 и в расстреле из пулеметов спасавшихся из нее. Практически все несчастные в этих акциях погибли. А когда в бараке 17 военнопленных сломали нары и сожгли, по его приказу 12 замерзавших несчастных расстреляли перед строем. Изверг рода человеческого подвергал мучениям и прибывавших в Бобруйск детей, «полагая, что это дети военнопленных», – почти четверть тысячи их умерли. А еще был случай, когда к могиле для погребения был доставлен раздетый догола человек, но «труп» вдруг встал и заговорил, после чего Лангут строго указал врачам и потребовал «лучше работать, не до­пуская подобных инцидентов».
Следует отметить, что фашистский палач тесно сотрудничал с нацистами в белых халатах, помогая в «медицинских опытах» в лагере №131.
Из показаний Лангута на суде: «Профессор Борман являлся представителем 9-й армии. Ему дали разрешение произвести пробу одного лекарства для борьбы с сыпным тифом. Для этого ему СД выделила 50 мужчин и 50 женщин, которые были приговорены к смертной казни. Мне об этом рассказал Борман… Подполковник Редер мне сказал о том, что в мои обязанности входят снабжение продуктами питания данных людей, а также отопление помещения. Охрана выставлялась самим профессором Борманом из моих людей. Борман по поводу своей работы мне ничего не рассказывал...» Какова же судьба тех ста человек? Все они в один день исчезли.
Верхом цинизма стало последнее слово подсудимого Лангута, произнесенное в судебном заседании: «Я прошу трибунал считаться с тем, что, во-первых, я все рассказал откровенно, во-вторых, что я признал свою вину и очень жалею, что совершил эти преступления, и прошу вас помочь мне исправиться».
Молл, Битнер, Штиль
Меньшими сошками, но не менее циничными и отвратительными были другие участники фашистской оккупации Бобруйска.
Вот один из них Рейнгард Молл: «Однако я просил бы суд не ставить меня на одну ступень с другими подсудимыми… Я был всегда честным немецким офицером, который и в войне 1914-1918 годов исполнял свой долг и никогда не боролся, никогда не сражался с беззащитными стариками, женщинами, детьми и т.д. Если же в эту войну, вследствие преступных приказов бывшего преступного немецкого правительства, совершил то, что противоречит всему человеческому праву, и я сам превратился в преступника, то я сожалею и раскаиваюсь во всех тех преступлениях, в результате которых мирное советское население посылалось на принудительные работы в Германию или было уничтожено, а другим причинялись большие имущественные потери».
А вот другой – Битнер: «Я еще раз заверяю, что все показания, которые я дал на суде, являются правильными. В преступлениях, которые я совершал, раскаиваюсь, их признаю и прошу суд смягчить мне наказание».
И еще один – Штиль: «Мы после обеда всегда охотились на военнопленных, которые, несмотря на то что уже покушали, были, безусловно, голодны и поэтому стремились попасть в основную зону, чтобы получить порцию вторично или добавочно. В тот момент, когда пленные ползли под проволокой, мы стреляли...»
Закономерны для таких нелюдей были приговор, прозвучавший в зале Военного трибунала Минского военного округа в январе 1946 года, и его исполнение на ипподроме Минска 30 января 1946 года в 14 часов 30 минут: Лангут, Молл, Бурхард, Битнер и Фишер были повешены, Гетце отправился в 20-летнюю ссылку на каторжные работы.