«Помогите! Папа бьет маму!». Как живется людям под одной крышей с алкоголиками

Иногда бывает, что хороший, жизненный (чаще тяжелый, конечно же) материал приходит сам: кто-то «стучится» в соц­сетях, обращается через знакомых, пишет «по старой дружбе». Просьба всегда одна – напиши обо мне, о моих ситуации, жизни, положении. Но вот только без имен, если можно. Ведь в жизни чаще всего бывает так, что счастливые люди с такими просьбами не обращаются. А вот те, кому хочется выговориться, пишут. И просят. Не помощи ради, нет. Наверное, чтобы хоть кто-нибудь «выслушал» накопившееся, наболевшее.

– Недавно прочитала статью в интернете, где мужчина-­алкоголик попал в больницу с плохими анализами и проблемами с печенью. Он описывал, что его там лечили, и вроде анализы получше стали, и в целом, он не пьет уже несколько дней. Счастливый такой текст! Вроде бы и ничего особенного, но зацепила меня одна его фраза в конце: а вы за меня рады? И тут, знаете, все детство перед глазами пробежало. Очень рады, конечно, что ты не пьешь целых четыре дня, что проблемы со здоровьем дали временную передышку твоим родным и близким, – так начала рассказ Галина.
Я – дочь алкоголика. И хочу, чтобы как можно больше людей знало, поднимая очередную «внеочередную» рюмку, к чему это может привести и как тяжело на свете жить с ТАКИМИ людьми под одной крышей.

Хотя правильнее начать с того, что, когда я родилась, алкоголиком мой отец еще не был. Это было много лет назад, это случилось еще в той стране, которой уже давно нет. Папа был очень красивым мужчиной, а в юности и вовсе был похож на Сергея Есенина. Видно, ему ­часто об этом говорили, поэтому и из поэтов он обожал только Есенина. Даже когда родился мой первый сын, отец просил его назвать Сергеем и полгода со мной не разговаривал, когда сына я назвала по-другому.
У отца были золотые руки: работал он на птицефабрике ­жестянщиком и у руководства был нарасхват. Ценили его и другие: за профессионализм, за те самые золотые руки, вот только частенько вместо оплаты ставили, как это тогда называлось, магарыч. Все чаще и чаще у добрых людей вместо «спасибо, вот ваши деньги» находилась «вечная валюта» в пол-литровой таре.
Отец стал прикладываться к бутылке. Сначала редко, затем иногда, затем каждый вечер, все чаще, все больше. Напиваясь до определенной степени, он превращался из заботливого человека в монстра.

Мои воспоминания обретают форму с четырех лет: тогда врезалось в память событие – рождение младшей сестры. Тогда же примерно я начала понимать, что вокруг меня и в моей жизни происходит что-то плохое. Помню, как пьяный отец сидел со стеклянными глазами на кухне. То засыпал, роняя слюни, то резко просыпался и орал матери страшным голосом: «Лен, дай пожрать!» Мама бежала, ставила перед ним тарелку с едой, а он смахивал ее на пол и орал: «Жри сама!» Времена были не самые золотые, и я помню, как мама плакала, собирая с пола еду. Я видела это из-за угла коридора, потому что выйти боялась, а знать, что происходит, в силу возраста очень хотела.

Нетвердая походка папы ­часто становилась причиной локального армагеддона: отец мог свалиться на кухне на пол, увлекая за собой посуду, полки, мебель, и там, где упал, мог проспать до утра. А вот если у него хватало сил встать, то мать вихрем неслась из кухни, попутно подхватывая меня, заталкивала в комнату и закрывала дверь с обратной стороны. А за дверью происходило страшное... Без прикрас: отец избивал мать и пытался прорваться к нам с сест­рой, чтобы повоспитывать за все – за оценки, недоеденную кашу, разбросанные игрушки, неровно поставленную обувь... Поводов нашлось бы миллион. Мама его не пускала, и я хорошо запомнила звуки ударов, отцовский мат, материнские просьбы и уговоры, в которых море отчаяния и боли. Мы с сестрой от ужаса рыдали в голос, а когда все затихало (происходило это, увы, нескоро), я осторожно приоткрывала дверь и выглядывала в щелочку. Больше всего на свете я боялась увидеть непоправимое, страшное – неживую маму.

Когда я стала постарше и смогла дотягиваться до шпингалета на входной двери, в такие моменты я бежала на лестничную клетку, стучала ладошками в соседские двери и кричала: «Помогите! Папа бьет маму!» Надо сказать, что раньше люди были более отзывчивыми, поэтому соседи-мужчины тут же прибегали и разнимали моих родителей, но потом они все равно уходили домой, а мы оставались с пьяным, агрессивным отцом, мужем. Никакой речи о том, что можно идти и спокойно спать, не было – спать было страшно и опасно. Но детский организм, переживший эти кошмар, стресс, страх, не выдерживал, и я засыпала в углу кровати, вздрагивая и всхлипывая во сне... Таким было мое детство – детство под одной крышей с человеком, который пил.

А утром опять начиналась жизнь. Мать собиралась на работу, замазывая тоналкой синяки, попутно прибирая разгромленную квартиру. Протрезвевший отец извинялся и говорил, что больше такое не повторится. И такое действительно не повторялось, но только до следующей пьянки. Помню, как пропадали все деньги из нашей копилки, мамины духи, даже мои игрушки, которые отец сам мог купить накануне. Как он клялся, что не брал, а потом клялся, что вернет. Не возвращал, конечно.

А однажды отец вытолкал мать на лестничную клетку, закрыл дверь на замок, меня поставил в угол, отстегав ремнем, и запретил открывать матери дверь, а то убьет. А сам спокойно пошел спать. Мать потихоньку стучалась и скребла в дверь. Я стояла в углу ни жива ни мертва и боялась ей открыть. Только поздно ночью, когда поняла, что отец спит крепко и вряд ли проснется до утра, я тихонько вышла из угла и впустила мать.

В дни аванса и зарплаты мы с матерью, дождавшись темноты, шли искать отца. Почти всегда мы находили его валяющимся пьяным, частенько с вывернутыми пустыми карманами. А если вдруг деньги еще не успели вытащить, мать их забирала сама. Но признаваться в этом было нельзя.

Однажды, когда я училась в классе 3-м или 4-м, кто-то из одноклассников сказал мне: «Это не твой отец пьяный валяется у памятника?» Мне было так стыдно, что, когда я подошла ближе и увидела, что отец, к сожалению, мой, я сказала: «Ты что, дурак? Это не мой папа!» И побежала домой сообщить о «находке» матери. Дождавшись темноты, мы опять тащили его домой, а дома опять повторилась привычная история с террором и нашими слезами.
Помню, когда пьяный отец схватился за нож, а мать пыталась его отобрать, и у нее был огромный разрез на ладони и пальцах. Наверное, этот порез я пронесла сквозь всю жизнь – он до сих пор стоит у меня перед глазами.

Когда мне было 10 лет, отец ушел от нас. Только тогда я поняла, что такое спокойно спать. И самое страшное, что с уходом родного человека мы вздохнули свободно. Ничего хорошего он не оставил ни в жизни, ни в памяти. Кодировок в те времена не было, а максимум, что можно было сделать, – сдать в вытрезвитель. Но это срабатывало, если его на улице ловила милиция, мы же сдать его не могли. А если бы и могли, он бы нам никогда этого не простил. Поэтому, когда такая жизнь закончилась, я плакала вечерами от счастья, что в доме стоит тишина.

...Через два года отец женился на другой, знакомой с детства. Первый брак ее не сложился – первый муж пил и бил. Детей у нее не было. После развода она вернулась в наш город, встретила отца, и у них начался роман. Через полгода они поженились, но пьяный из поговорки проспался лишь на время, поэтому сначала у них было все нормально: отцу дали комнату, а чуть позже они вступили в кооператив и переехали в свою квартиру. А потом для второй жены отца начался ад, потому что папа, конечно же, опять запил. К тому времени появились кодировки, в народе называемые «торпеда», волшебная вода от Чумака и энергетические посылы от Кашпировского, полчища экстрасенсов, медиумов и потомственных колдуний, которые обещали избавление от любых недугов за хруст денежных купюр. Вторая жена и отец обошли их всех. Разумеется, безрезультатно.
Иногда папа ловил «белку» и гонялся за несуществующими демонами. Иногда делал это с ножом. Когда в один далеко не прекрасный день он кинулся с ножом на мачеху, она успела прикрыться сумочкой (а сумочку он проткнул насквозь), пришло осознание и для нее, что все, хватит. Она ушла.

Отец пил несколько недель беспробудно, пока его не хватил инфаркт. Врачи совершили подвиг и откачали человека на краю смерти, после чего папа не пил год, пытаясь наладить связи и вымолить прощение. Мачеха к нему вернулась, и вроде бы даже все пришло в норму, но чудес не бывает, и алкоголизм по волшебству никуда не денется – опять запил, да так основательно, что допился до второго инфаркта. После него пить перестал совсем – видно, испугался, жить захотелось, и это, наверное, единственная причина, по которой законченные алкоголики могут прервать свое падение на дно жизни.

Умер он в 2008 году от третьего инфаркта в возрасте 56 лет. Для чего я это все вдруг решила рассказать? Да просто когда мне говорят, что нужно жалеть алкашей, я не согласна. Нужно жалеть их близких. Алкоголики напиваются по собственному выбору и проживают свою жизнь на кураже. А страдают близкие – родители, жены, дети... Вот кого надо жалеть!

Мне уже 48. Эти «прекрасные воспоминания» со мной на всю жизнь. И когда я вижу очередное валяющееся тело на улице, пьяные разборки, сводки, в которых кто-то с кем-то подрался, получил ранение или срок, мне всегда жалко тех, о ком не пишут. Родителей, жен (да и мужей, что уж скрывать), детей, внуков. Эти люди ни в чем не виноваты, но они живут в аду, каждодневном и непрекраща­ющемся. Эта жизнь обязательно наложит отпечаток на всю жизнь. Пьянство никогда не заменит реальную жизнь, но легко может уничтожить все жизни вокруг.

(Имя изменено).